29 марта 2017 г. состоялось интервью с Кристель Манске.

Кристель Манске — профессор, доктор педагогики, психологии и философии, один из ведущих в мире специалистов в области коррекционной психологии и педагогики, создатель и руководитель Института развития функциональных систем мозга в Гамбурге, Германия.

Беседу ведет менеджер по обучению Андрей Смирнов.

Переводчица — Анна Чернавская.

А. СМИРНОВ: Кристель, какие специальные, особые знания должны приобрести педагоги, в чьих классах стали появляться дети с особенностями. Каковы должны быть условия обучения таких детей в классах массовой школы.

К. МАНСКЕ: Должны появится экспериментальные классы, где будут проводится научные исследования на тему того как вообще возможна инклюзия. Учителя, которые будут работать в этих классах, должны получать профессиональное сопровождение со стороны научного сообщества. Родителей всех детей в этих классах нужно будет готовить, обучать, готовить их к той мысли, что дети будут учиться в условиях инклюзии. Если у них будут какие-то проблемы, у них должна быть возможность получить помощь. И, прежде всего, дети, у которых появляются проблемы в массовой школе, дети, которые изначально с проблемами туда приходят, они должны иметь возможность для получения помощи. С детьми нужно все проговаривать: к вам придет новый ученик, он не говорит, но он хочет с вами играть, и он умеет говорить руками, и вам тоже нужно научиться этим движениям. И родители тоже должны узнать, вы должны приглашать этого ребенка к себе. Нужно помогать другу другу взаимно. Это, наверное, самое важное из всего, и учителей нужно тоже готовить, потому что если к учителям будут приходить дети, например, с синдромом Дауна учителя должны проходить специальную подготовку, они должны все узнавать об этих детях, об их проблематике. Я могу это говорить, потому что у нас есть успехи. И успехи в чем заключаются? Дети с синдромом Дауна хорошо успевают в массовой школе. Я должна сотрудничать с родителями, я должна сотрудничать с учителями. И когда мы работаем все вместе, ребенок защищен. И это нужно все выстраивать потихоньку.

А. СМИРНОВ: Готова ли массовая школа к работе в условиях внедрения инклюзивного образования?

К. МАНСКЕ: Массовая школа не готова. Цена, которую платят поступившие туда дети, слишком высока. Когда приходят в школу, я имею в виду массовую школу, дети с синдромом Дауна, они терпят неудачу. За 23 года своей работы у меня не было успешного опыта таких детей. Это были только несколько детей, с которыми работала я, которых поддерживали учителя и родители. Те дети, которые приходят ко мне в моем учреждении и занимаются у меня, но которых не поддерживают учителя, платят высокую цену за свое пребывание там. Девочки очень часто быстро впадают в депрессию. Доктор Коверк, психиатр, уже через пару месяцев после посещения школы ставит детям диагноз «депрессия» и замедление развития, связанное с депрессией. В самом худшем случае начинает проявляться аутизм, а у мальчиков это чаще всего проявляется в девиантном поведении. Т.е. при тех условиях, которые существуют сейчас, дети, попавшие в массовые школы, просто заболевают. Но я говорю только о своем опыте. Факт, однако, состоит в том, что родители не хотят это видеть, они часто эту мысль просто от себя гонят, потому что они гордятся тем, что их ребенок ходит в нормальную школу, они не хотят видеть боль своего ребенка. И учителя как правило говорят, что они не могут обучать этих детей. И в Гамбурге мы часто говорим о том, что ребенок педагогически оказывается не включен. Социально — да, он может быть здесь вместе с остальными, но он не получает обучения. Это не есть инклюзия, это одиночество. Т.е. сегодняшний день выглядит плохо, но не безнадежно. Потому что хороший опыт тоже был, правда лишь с несколькими детьми.

А. СМИРНОВ: Кристель, Ваш ответ, как мне показалось, частично соприкасается с моим последним вопросом, который я хочу Вам задать. Мне кажется, что ребенок с особенностями, однажды оказавшись в среде сверстников, которых принято считать нормальными, скорее всего будет испытывать некоторый дискомфорт, сравнивая себя с другими. Как из этой ситуации выйти? Кто-то должен помочь ребенку с особенностями, оказавшемуся в среде нормальных сверстников? Что в этой ситуации делать, чтобы он обрел комфорт? Возможно ли это, в какой степени?

К. МАНСКЕ: В Италии интеграцию подобного рода ввели в 1970-х годах, и они тогда неплохой опыт получили. Эту интеграцию тогда сопровождали ученые, например, книгу об интеграции в Италии написал профессор Николя Комо. Ситуация была такая, которую я описала в начале. Один учитель заявил о своей готовности проводить такие уроки, чтобы все дети, интегрированные, в том числе, чувствовали себя комфортно. Уроки проговаривались с учеными. Интегрировали, например, одного ребенка с синдромом Дауна и серьезными поведенческими нарушениями, ребенок был агрессивен. Поговорили с родителями и с детьми тоже. Детям объяснили, что к нам приедет новый мальчик, его зовут, ну, условно говоря, Фриц. Да, он злится, он бросает стулья, но тем не менее, он будет частью нас. Когда дети проговорили это с учителями, они против всех ожиданий очень сочувственно отреагировали, один сказал: «Я тоже как-то так сделал, бросил стул, и я тоже толкался». И весь класс таким образом оказался подготовлен. И когда что-то происходило, все были очень готовы войти в положение. В самом тяжелом случае тогда приходилось профессору давать ответы на вопросы. Потом был ребенок с аутизмом, все было еще сложнее. Он даже в класс заходить не хотел, и тогда учитель наклеил фотографию на его стул, стул же оставался пустым, и мальчику первое время уроки давались индивидуально в отдельном помещении. И аудиокассеты воспроизводили домашние шумы, он чувствовал себя как дома. И тогда учительница постоянно проходила вместе с ним мимо дверей в класс и показывала через двери ему стул с его фотографией. И дети были подготовлены, они были проинформированы, что если вдруг он придет, чтобы все вели себя тихо, чтобы он осмотрелся и рискнул. И в какой-то момент действительно это произошло, он зашел в класс и сел на место. Что еще, к нему присмотрелись и поняли, например, что он очень любит что-то раздавать, и соответственно его наделили такой задачей — он раздавал карандаши. И что самое интересное — всегда видели только его успехи, потому что был некий масштаб, было ясное желание — мы хотим, чтобы он сидел здесь, мы хотим, чтобы он мог раздавать, мы хотим, чтобы он тоже на нас смотрел. Но тогда царило очень серьезное согласие между учителями, родителями и учеными. Это был такой дух времени, это не было предписано сверху. Мы тогда были наполнены идеей, мы очень хотели хорошей школы для всех детей. И нам тогда многое удалось, и могу сказать, что уже тогда многое у нас основывалось на идеях Выготского, они были тогда известны. И те эксперименты показали, что это возможно. Италия достаточно долго была ведущей страной во всем, что касается интеграции. Есть такой человек по имени Франческо Аглио, он изучал вообще-то экономику. Это наверно самое сложное, что может быть, — математика, но с ним хорошо работали. Вот чего нельзя делать, это то, что у нас бывает — учителю говорят делай интеграцию и не предоставляют ему никакой помощи, так не получится. Нет учебных программ, нет учебников, неудача предопределена. Нам нужно идти тем путем, который был опробован тогда, в то время в Италии. Ученые, родители, дети, врачи, психологи, — все должны работать вместе, классы должны уменьшаться, не увеличиваться. Необходимо обеспечивать классы хорошим материалом. Вы видели наверно в моей практике, в моей консультации материалов наверно тысяч на десять евро — для каждого ребенка есть. Потому что если у тебя этого нет, ты не сможешь делать свою работу. И я в постоянном обмене с хорошими учеными. Это не сделать в одиночку. Поэтому так здорово, когда мы встречаемся и вместе ищем пути. Я хотела бы вместе с Выготским сказать, что мы имеем право надеяться.